Смерть на Кикладах. Сборник детективов №4 - Сергей Изуграфов

Аделаида отчего-то занервничала, стала теребить свою брошь из искусственного янтаря. Потом все-таки ответила, но немногословно и будто нехотя.

— Про Руслана так скажу — самый порядочный из всех. Пришел в «Зодиак» еще до меня, лет десять назад. До коммерческого дорос, долю в компании получил. Женат на хорошей женщине. Ничего плохого не знаю, зря наговаривать не буду.

— Так кто все-таки хотел желать убитому зла?

— Да кому он был нужен? — снова прорвало Аделаиду Павловну. — Сашка-то? Да я же говорю, он целыми сутками работал: все документы какие-то готовил. Помню, зашла как-то в его кабинет убраться, а он спит на тахте. А вокруг бумаги разбросаны по полу: листы, листы. Все исчеркано. Стала подбирать с полу, да на стол аккуратно складывать. Думала, может выбросить что ненужное, заглянула, а там все про какое-то или «слияние», или «поглощение», или передачу акций, — ничего в этом не понимаю! Так ничего выбрасывать не стала, все сложила аккуратными стопками ему на рабочий стол. Он так и не проснулся. Утром, правда, сильно меня ругал, мол, я ему два разных документа перепутала. Мол, ходил к директорам с докладом, а листы не те оказались. Получил нагоняй. Подумаешь, велика важность!

— Кого вы подозреваете в возможном покушении на него? — из последних сил задал вопрос старший инспектор.

— Да до чего ж он бестолковый, этот ваш инспектор, милочка! — возмущенно тряхнула головой Караваева. — Я же ему сказала уже три раза, что никому Сашка не был нужен, не было у него врагов в «Зодиаке». Я бы знала, я там каждый день кручусь с утра до вечера. Он же у директоров тоже вроде обслуги был, хоть внешне, вроде, как в друзьях. А на самом деле — принеси, подай! Литвинов его шпынял вечно, даже кличку ему придумал «Лысый». Взрослому-то парню разве не обидно? Но Литвинову было плевать. Ему вообще на все и на всех плевать. Мерзавец, говорю же, как есть мерзавец! Сашка сильно по этому поводу переживал, только виду не показывал. Боялся работу потерять, говорил: «Кто, мол, Ада, за меня мою ипотеку платить будет? Пушкин?»

— Пушкин — это тоже работник «Зодиака»? — поинтересовался совершенно запутавшийся Антонидис.

— Нет, нет, — улыбнулась Софья. — Пушкин — это наше все! Это великий русский поэт, это поговорка такая, я вам потом объясню!

Антонидис, отчаявшись понять, перешел к другой теме.

— Скажите, а когда вы встретили Клименко вчера, вы заметили откуда именно он шел? Может быть, он выходил из какого-то номера?

— Так мы когда на галерею спустились с верхней террасы по левой стороне, так и пошли. У нас номера шестой и седьмой, а у него — второй. Вот навстречу нам и попался, считай, на середине пути. А уж откуда шел, не знаю. Он не сказал, а я не спрашивала. Ладно, пора мне.

Аделаида Павловна встала, уперев руки в бока, и свысока посмотрела на замученного старшего инспектора.

— Все, что хотела сказать, я сказала. А вы думайте! Ехали отдыхать к вам сюда, а вон поди ж ты! Кто ж знал, что все так обернется? Вы полиция — вы и разбирайтесь! И что это за отпуск такой, я вас спрашиваю? А? Может мне кто-нибудь хоть что-нибудь объяснить?

Не дождавшись ответа, Караваева презрительно хмыкнула и вышла из номера с гордо поднятой головой с видом человека, исполнившего свой гражданский долг.

Теодорос Антонидис в полном изнеможении, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и покачал головой. Управляющая виллой посмотрела на него с искренним сочувствием.

Часть шестая

Иногда, идя назад, ты идешь вперед.

Из к/ф «Лабиринт».

— Ну вот, как-то так, — эффектно встряхивая копной рыжих волос, сказала Софья, выключая диктофон, лежавший на скатерти. — Сами видите, что от этих разговоров толку немного.

Было раннее утро, и солнце, вставшее над горизонтом, еще не успело раскалить каменный лабиринт Хоры, но уже заливало ярким светом и сад, едва просохший от утренней росы, и террасы, и номера виллы, окна которых выходили на восток. На круглых белых часах, висевших на стене, большая стрелка застыла рядом с цифрой семь.

Смолев и Манн сидели за большим овальным столом в гостиной на хозяйской половине.

Все время, пока расположившаяся напротив управляющая рассказывала им, как прошел допрос свидетелей, и прокручивала запись на электронном диктофоне в тех местах, где, по ее мнению, прозвучало хоть что-то стоящее, Алекс и генерал спокойно и размеренно завтракали, не перебивая и не задавая никаких вопросов, внимательно слушая запись и комментарии к ней. Лишь в самом конце Смолев вдруг нарушил молчание, попросил отмотать запись допроса назад и запустить снова воспроизведение с того момента, как в восьмом номере оказалась Аделаида Павловна Караваева.

Молчаливым кивком генерал подтвердил просьбу Алекса. Они так внимательно слушали этот отрывок, что даже забыли про кофе, дымившийся в кружках.

— Совершенно вздорная тетка, — едва дождавшись, пока закончится запись, весело произнесла Софья. — Была у меня в Питере соседка по лестничной клетке — так один в один! Дядя Саша, да ты ее помнишь! Глафира Петровна! Ну, помнишь ведь? Из шестнадцатой? Никому не давала рта раскрыть, вечно: «Бу-бу-бу!..» Все про то, как лучше в советское время всем жилось, и о том, какая нынче молодежь плохая, что пенсионеров не уважает! Кругом, мол, алкоголики и тунеядцы, наркоманы и проститутки! Она сама в Питер приехала из Ленобласти, из какого-то поселка рядом с Пикалево. Платья носила такие же, в такой яркий «боевой» раскрас, что в глазах рябило. Никого не слушала, всех перебивала. В ларьке на «Северном» рынке торговала, пока его не снесли. С тех пор еще злее стала. Вот так и Аделаида слова не давала вставить старшему инспектору. А я, глядя на нее, все думала, кого же Ада мне напоминает? Антонидис, бедолага, с ней замучился — это надо было видеть! Наговорила нам с три короба, а по сути — почти ничего…

Смолев покачал головой, переглянувшись с Манном. Генерал снисходительно улыбнулся.

— Что-то не так? — удивленно спросила Софья, переводя взгляд с одного на другого. — Я не права?

— Ты понимаешь, Рыжая, — медленно подбирая слова, проговорил Алекс. — Допрос или даже просто беседа со следователем для любого обычного человека — всегда сильный стресс. Даже если он ни в чем не виноват. Как правило, люди либо ведут себя тихо, нервничают, стараются поскорее закончить эту неприятную для них процедуру, либо — наоборот, впадают в сильные эмоции: раздражаются, злятся, иногда паникуют. В этом смысле, как раз реакция Литвинова была совершенно естественной: у него были агрессия, злость, раздражение. Характер у него такой, да и не привык